viona | (no subject)

1. Дикий драйв. Именно - дикий. Драйв. Волна. Поймала волну. Скоро - видимо? - хлопнет оземь, а пока - все получается. То есть ничего не получается, но - волна. Ради такого вот и процарапываемся из будней.
2. Услышала по радио песню "Сплина" на стихи. Чьи стихи - не сказали, но мне и не нужно. Этот текст мог принадлежать только ему.

Отчетливо поняла, что надо найти и перечитать глазами. И вообще- перечитать.

Маяковского мало кто любит, по-моему. А я вот к нему очень трепетно.. отношусь... Щен. Бедный очень живой щен.

Еще со школы началось, с этого - Багровый и белый отброшен и скомкан, в зеленый бросали горстями дукаты, а черным ладоням сбежавшихся окон раздали горящие желтые карты...

Как, скажите, можно не принять человека, который может - так?
Ладно, ладно, не говорите. Каждому свое. А мне вот - в самое нутро, туда, где и слов-то никаких нету.

Но на самом деле очень-очень внутри он у меня оказался, когда я прочитала дневники Лили Брик. Дневники и переписку их, кажется. Читала в поезде во Львов.. или из Львова.. У меня еще такой период в жизни был.. не то чтобы не жизнерадостный, а вообще - головой в омут и прости-прощай.

А тут он. Такой! Живой. Понятный. Настоящий. Нет, не просто живой - вообще живой, без кожи, воздухом по мясу. Такое сочувствие...

Я еще Цветаеву очень люблю, ну, вы знаете:) Но Цветаевой я не сочувствую. Судя по всему, она относилась как раз к тем людям, с которыми я никак не могу найти общий язык - мы вообще по разному устроены, из разных аминокислот:) Порыв ее, слог, энергию, ярость, - да, понимаю и принимаю, причем с удовольствием. Но не ее саму.

А Маяковского - самого. Причем теперь, видимо, сначала уже его, а уже через него самого - его стихи.

Короче, разоткровенничалась я чего-то:))

А песня - песня была с таким вот текстом:

Дым табачный воздух выел.
Комната -
глава в крученыховском аде.
Вспомни -
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще -
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя -
тяжкая гиря ведь -
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят -
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон -
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

"Лиличке", 26 мая 1916 г. Петроград

--

А?
А?...

--
А вообще, я - эмоциональный вампир, если вы не знали. Выжимаю без остатка. Хоть у кого спросите.